(no subject)

Однажды один из каналов, идущих с Холма в Усадьбу опустел и они отправились посмотреть в чём дело. Они шли по разные стороны канала, между ними и небом кроны елей и сосен соединяли ветви, и стволы гудели, Ялмор чуть опережал его, и его узкая спина то выныривала под солнце, но скрывалась в тень.
– Ялмор!
Тот развернулся и спустился к нему, встал совсем рядом, готовый – Джаспер знал это – отступить, бежать, оттолкнуть его руку
«и верху, – и внизу, – всё шевелится, а иное и дотрагивается, – всё неназываемое, – не выдохнуть и не вдохнуть, – зрячий и голодный, – что если отымется дыхание, – где предел одному и начало другому, – когда-когда-когда, – с каких пор и до которой степени я продолжаюсь, – остаться собою – кем? – неназываемый, – один среди всего, – выпрастываться, чтобы не задохнуться и не ослепнуть, – только не в темноту – откуда уже не… – в темноте»
Джаспер чувствовал, что тонет. Сердце билось в рёбра, как птица, разрезая себя до крови, а тот смотрел на него с отчаянной яростью, и голос его, – которым кричало у Джаспера в голове, и который не был его, Джаспера, голосом, – ломкий, надтреснутый, теперь исходил извне:
– Всё это вокруг меня – и я – ничто из этого, иногда кажется – всё ещё – что я могу – мог бы – вспомнить себя, потому что просто позабыл, – он отвёл глаза, – я подслушивал и крал, – глаза его были сухие и блестящие, больные, – мне, в самом деле, кажется, что я знаю, что такое «киты», но на самом деле знаешь ты.
– Я ничего этого не знал, – сказал он сокрушённо.
А тот, глядя мимо него, объявил:
– Вот оно, пришли, – и, взойдя по склону выше, лёг навзничь в траву. Трава приняла его, и Джаспер подавил невольное движение выхватить его, вернуть его, как будто тот готов был провалиться сквозь землю и выйти где-то по другую сторону, возможно, зимою, будучи так легко одетым, в какую-нибудь неминуемую ужасную беду. Он удержался и вместо того принялся ходить вокруг помехи кругом, думая, как поправить дело, но ловил себя на том, что невеликие его силы желали быть направленными на другое. Он уселся подле него и повторил сокрушённо скованно:
– Я не знал.
– Я здесь, – успокаивающе сказал Ялмор, его пальцы легко сжали джасперово колено, и тут же распустили хватку.
[Ему слышались голоса – один голос, не два – он говорит сам с собою? – Мастер Джаспер! Мастер Джаспер! – он отпер калитку, и мальчишка со своим велосипедом вступил во двор, не поморщившись, когда тот задребезжал, переваливая через порог. Он уселся на крыльце, как будто делал это не единожды в прошлом, – он ни разу здесь не был, этот мальчик, чей-то сын, Джаспер мог бы установить – чей, найдя сходство с людьми в деревне, но этого сон не предполагал. Джаспер во сне налил ему стакан молока. Ялмор, светловолосый и сероглазый, вышел к ним, неся печенье в вазе, уселся между ними, вынудив Джаспера примоститься ступенькой ниже, так, что он видел обоих – к чему бы? – взял одно и указал гостю на неё глазами. Уже грызя угощение, мальчик спросил: <…> – тут слух изменил ему – как изменяет зрение, если уснуть на ярком солнце, и восстановился, – мастер Джаспер? – едва пришла очередь отвечать. Он сидел, дурак дураком, а Ялмор, ухмыляясь и показывая зубки, – мальчишка не был испуган, он улыбнлся в ответ, – заметил: – Он любит дальние прогулки, – в голове Джаспера словно прозвонил колокольчик, и этот звоночек едва не разорвал его череп по швам, и всё дальнейшее сделалось для него лишённым звуков – он видел, как они смеются и перебрасываются фразами беззвучно, оставив его в одиночестве и более к нему не обращаясь ни с чем, – он ни разу не встречал снова тех, кого ему доводилось проводить до дому… в ненастье, когда его <Мой – кто? – Пасынок, сирота> рыскал на воле. Он встретил его искрящийся весельем взгляд – тот весь подрагивал, как борзая на сворке в поле, и, откусив кусочек печенья, улыбнулся ему, зубы его были белы как кость и сияли как молниею выплавленное из песка стекло. Их гость ничего не замечал, он шумно отхлёбывал молоко и слизывал крошки с ладони. – Я подвезу тебя, – он понял, что не знает имени, – до деревни. – Повозка была уже запряжена, они погрузили велосипед и мальчишка уселся рядом с ним на облучок, а Ялмор сунул ему кулёк с печеньем и отступил в невидимость, пока тот махал ему рукою: – Пока-пока, Мор. – Уже у самой околицы кокон тишины, захвативший Джаспера, лопнул, – мальчишка, облизывая крошки с губ, и обтирая рукавом рот, сказал: – Папка просил узнать, когда вы будете у нас на репетиции. – Не дожидаясь ответа, соскочил наземь, а сон так выкроил дальнейшее, что о велосипеде беспокоиться не пришлось.]
– Пасынок?
– Угу.
Он ощутил как поднялись бесцветные редкие волоски у того на загривке. Время суток переменялось. Они долго молчали – солнце видимо двигалось, очерчивая над ними круг.
– Ты придумал, что будешь делать? – Джаспер вздрогнул, но тот указывал на валун.
– Угу, но мне хочется посидеть здесь – и я…
– Прикидываешься, что – нет?
Джаспер ему улыбнулся, он совершенно терялся под трепетным, недоверчивым, угрюмым, нежным взглядом, – таким, какой у него делался, когда он догадывался, что его поцелуют.
[Вначале показывалась вершина Холма, ощетинившаяся редкими искорёженными на постоянном ветру соснами, чьи корни пронизывали всё тело Холма. Мало-помалу, становилась видна вся его невозможная громада, заросшая хвойным лесом, покров которого разрывали выходы на поверхность земли горных пород. Она оставляла всё меньше места небу, пока его не оставалось вовсе. У подножия невозможно было ничего сказать о том, какой формы вершина, но если поднять голову, небо обступало с юга, востока и с запада, на севере небо застревало и сходило на нет в сложных переплетениях изогнутых ветвей, указывающих во все оставшиеся стороны света, что касается севера – то он словно бы сам на себя показывал множеством пальцев. Усадьба была крохотной, пока к её воротам не подъезжали вплотную. Стена, гораздо выше человеческого роста, надёжно укрывала за собою всё её внутреннее пространство, и ему всегда было спокойно на душе от этого зрелища. Возвращения были одними из лучших моментов тех его дней, в которые он выбирался из Усадьбы. Но не теперь, не здесь – вот плавает в кювете под красным фонарём скверный фотографический отпечаток. Некачественные химикаты остановили его в каком-то роковом часе суток, в который обнаруживают, поднявшись на чердак, окровавленный топор с налипшими на него волосами, спотыкаются о неглубокую могилу, пойдя по землянику.]
***
По возвращении они, не сговариваясь, легли друг с другом, и Джаспер, – как бы он хотел, чтобы до следующего дня вечно оставалась пара часов, – вдыхал запахи леса и земли, которыми пропитался его… – милый? – и он пытался отодвинуться, но… тот прижимался к нему теснее и теснее, пока его собственная палка не устроилась в борозде между его ягодиц, и, в конце концов, он не выдержал и, потянувшись через него, обнаружил кое-что, – тот издал глубокий голубиный курлык, – «нужна ли сейчас лужа спермы?» – но ствол в его ладони подёргивался, побуждая его двигать ладонью, то стискивая, то распуская пальцы, а он обхватил его кулак, – он ухмыльнулся, Джаспер чувствовал это, – и не отпускал, а после отказался вымыться.
Наутро, когда Джаспер заглянул в спальню, тот всё так же спал, свернувшись клубком, только натянул одеяло на голое плечо, едва тот встал на пороге – Джаспер испытывал утреннюю надобу перевернуть его на живот, раскорячить и натянуть на себя, утопив в нём всю свою длину, вжавшись животом в его задницу и вгрызаясь ему в затылок, – и, как всегда, тихонько затворил за собою дверь. И отправился в душ.
А спустя недолгое время, он уселся на стул, зажав ладони между коленей, он вернул свой запах, и втягивал в себя запахи исходящих паром тарелок и кружки, которые Джаспер выставил на стол перед ним.
Что же делать с его историей? со всем, что он успел насказать – Джаспер никак не мог распознать руку, взмахнувшую однажды там, снаружи, зашвырнув кое-что в печь, но… недоумение осталось с ним, а негодование уходило, и, кажется, сейчас ушло вовсе, – он щупал внутри себя, он почти уверился, – едва тот показался в дверях, спрятав свою наготу в джасперовой одежде, босой, и разламывал булочку, и запускал пальцы в маслёнку, отирал рот полотняной салфеткой.
Он собрал со стола посуду, и отнёс в раковину, и пока руки его были заняты, тот очутился у него за спиною, и когда он повернулся, – потянулся к нему, – он не доставал вполне до его плеча, – и его поцеловал, сам, впервые. Это было всё равно, как целоваться со щукою, щуке позволить ласкать себя, глотать собственную кровь.
[И вот ему снилось: окраина лиственного леса – голые ветви рисунком из сплошных линий, переполненное тесное, но пустынное пространство, кажется, должно бы «дышаться». Немолчный гул, иные стволы раскачивает, пригибая к самой безтравной земле. Слишком пусто. Какие-то двое людей (?) в ярких оранжевых головных уборах – он не помнил имени художника, который населял свои полотна людьми (?) видимыми только со спины, а, быть может, такого художника вовсе не было, – проходят мимо, скрываясь в глубине леса, но – идти за ними? – иначе, зачем они здесь? Ничего кроме мощного гула, а не вьётся ли кто-то меж стволов? Проснуться. Теперь – не стоило ли остаться там, углубиться в гулы и движения? Сойти на нет и тем самым избавить себя…]
Он проглядывал газеты, за которыми выезжал в деревню, и посматривал на его затылок – он спал подле кресла в корзине, укрывшись с головой домотканым пледом, укрывая своё сияние, просачивающееся сквозь пятнавшие его следы джасперовых пальцев. Это была поместительная корзина – в самый раз для долговязого подростка, или – крупного кота. Ему не исполнилось и полугода – однако же, то, что он смотрел как бы из-за джасперова плеча, и ничего из того, что он рассказывал, ничто из его россказней, не было, строго говоря, ложью.

(no subject)

Вот что: свет заволочён, так высоко не взберёшься – смотришь снизу вверх, и после слепо моргаешь, пусть и не прямо в свет глядел. Кое-кому вовсе не подымать головы – так для них предрешено, но между тем, не оставляет то подозренье, что им без этого открыты перемененья в руслах верхних рек.

(no subject)

Собственных его знаний, – а он был к тому же весьма, но специфически, начитан, – хватило бы на то, чтобы восстановить палеонтологическое прошлое этой местности. Он перебирал в памяти их разговоры, его немногие и отрывочные рассказы о себе, – кроме самой первой лжи <условившись с собою самим считать его заявление о появлении ложью>, – пытаясь выделить из них нечто, чего не мог бы знать сам, до чего ему не удалось бы дойти своим умом, реконструировать на основании своего опыта, прочитанных книг или сведений, почерпнутых из новостных лент. Он перебирал обороты речи и интонации, а они вели его к книгам, из которых он же их и вычитывал, и к словам, которые он же и произносил, – во всяком случае, пока его розыскания были безуспешны. Он замкнулся в скорлупу сомнений. Он всё так же, как и прежде ходил среди жителей деревни, и обитателей усадьбы, и тех перекати-поле гостей нисколько- и несколько-не-людей, которые кормились и отдыхали в пределах стены, и он по-прежнему всё замечал. А между тем, он чувствовал себя старым, он чувствовал холод в своём сердце, – ведь он – недолго, очень недолго, но достаточно для того, чтобы кровь его сделалась тёплой, – осмелился думать, что его любят <или хотят? – он едва ли обнаруживал разницу>, а что теперь? <обманулся в чьём-то сердце?> он хотел ответа <идущие на смерть приветствуют?>, и не желал его – того ответа, который напрашивался сам. Он, бывало, стоял под дождём или снегом, подавая тем самым знак кому-то, он же пытался бежать, всё равно пускай это и не имело никогда смысла, – он побывал на обеих сторонах. А вот эта – была третьей.

С. И. Вавилов. Исаак Ньютон,1945 год, воспроизведение изданий 1942, 1943, 1944 годов. II

Открытие исчисления бесконечно малых является бесспорно важнейшим фактом в истории математики и человеческой мысли вообще. Классический метод Эвклида, Архимеда, Аполлония и других геометров древности дает возможность устанавливать количественные соотношения между различными переменными величинами в некоторых даже весьма сложных случаях. Однако приемы решения почти в Каждой задаче различные; нужно было обладать особым геометрическим гением Архимеда, Ньютона, Пуансо с их неисчерпаемой изобретательностью, чтобы проводить геометрический метод систематически. Великое дело Де­карта — создание аналитической геометрии — перекинуло мост между алгеброй и геометрией; одно и то же соотношение при помощи метода координат стало возможным изображать аналитически (в виде формулы) или геометрически. Для решения геометрических задач открылся новый путь и обратно: геометрические задачи можно было свести к аналитическим. Оставалось, однако, одно затруднение.
Кривая фигура отличается от фигуры, ограниченной прямыми линиями, тем, что направление ограничивающей линии меняется постоянно и непрерывно: бесконечно малое продвижение по кривой сопровождается и бесконечно малым изменением направления. По таким непрерывным кривым происходят многие изменения в природе: планеты описывают эллипсы, вращающиеся тела — круги, падающие тела — параболы и т. д.; тяжелая нить, подвешенная за два конца, свешивается по так называемой цепной линии. Если изображать графически при помощи системы коор­динат связь между явлениями природы, мы будем также получать кривые, (непрерывно изменяющиеся линии. Изображая, например, связь между объемом и давлением газа по закону Бойля-Мариогга, получим гиперболу; оптические диффракционные явления изображаются спиралью (спираль Корню) и т. д. Прямолинейная зависимость — редкий случай в природе, и потому изучение свойств кривых линий стало насущной задачей науки с давних пор. Но применение математических приемов древности к кривым линиям всегда было затруднительно. Архимед побеждал это затруднение в некоторых случаях. Первые достаточно общие приемы проведения касательных, определяющих направление кривой в каждой точке, были предложены в первой половшее и в середине XVII в. Декартом, Ферма, Паскалем, Уоллисом, Барроу и др. В этих приемах было, однако, не мало дефектов. Они не только не распространялись на трансцендентные кривые, но и по отношению к алгебраическим кривым были применимы не во всех случаях. Основным недостатком была также чисто геометрическая трактовка вопроса. Нужно было найти аналитический способ, заменяющий геометрический образ касательной. Эта задача аналитической характеристики бесконечно малых изменений кривых (или, общее, функций) и была разрешена Ньютоном, повидимому, еще в шестидесятых годах XVII в. и позднее —вероятно, совершенно независимо — Лейбницем.
<…>
«Метод флюксий н бесконечные ряды» (Thd method of fluxions and infinite series); в собраниях трудов Ньютона то же сочинение печатается под заглавием «Аналитическая геометрия» (Geometria analytica).
<…>
Ньютон называет флюентами (текущими) переменные величины, входящие в уравнения. Скорости изменения прироста флюент, т. е. отношения бесконечно малого прироста одной флюенты к соответствующему бесконечно малому приросту другой флюенты, Ньютон называет флюксиями. Бесконечно малый прирост флюенты (в общепринятой терминологии Лейбница—дифференциал) Ньютон обозначает символом о. х, самую же флюксию через В указанном трактате Ньютон сначала дает теорию разложения функций в ряды и затем переходит к основной задаче флюксионного исчисления: отысканию отношений флюксий, если дано соотношение между флюентами. Дается также способ вычисления отношения флюксий; далее разбирается вторая основная задача анализа бесконечно малых: из данного отношения между флюксиями найти отношение между флюентами (задача интегрального исчисления). Попутно решается ряд важнейших задач анализа: решение простейших дифференциальных уравнений, определение минимумов и максимумов функций, нахождение касательных и подкасательных, определение кри­визны и точек перегиба кривых, вычисление площадей. Замыкаемых кривыми, и длин отрезков кривых.
Этот перечень мало что скажет читателю, не знакомому с начатками анализа, для тех же, кому это известно, уже из одного перечня ясно, что по крайней мере дифференциальное исчисление в основных чертах изложено в трактате Ньютона. Последний, как мы уже говорили, был опубликован только после смерти Ньютона <…>

С. И. Вавилов. Исаак Ньютон,1945 год, воспроизведение изданий 1942, 1943, 1944 годов. I.

30 декабря 1691 г. умер Бойль; по завещанию свои бумаги он оставил трем друзьям, одним из которых был Локк. В письме к Локку от 26 января 1692 г. Ньютон пишет между прочим: «Я слышал, что Мр. Бойль сообщил свой процесс относительно красной земли и ртути Вам, так же как и мне, и перед смертью передал некоторое количество этой земли для своих друзей». «Красная земля» Бойля упоминается в ряде следующих писем Ньютона К Локку. 7 июля 1692 г. он пишет: «Вы прислали мне земли более, чем я ожидал. Мне хотелось иметь только образец, так как я не склонен выполнять весь процесс. Ибо, серьезно говоря, я в нем сомневаюсь. Но поскольку Вы собираетесь его осуществить, я был бы рад при этом присутствовать».
В следующем большом письме от 7 августа 1692 г. Ньютон дает разъяснения по поводу рецепта Бойля, относясь к нему попрежнему скептически. Он рассказывает, что слышал от Бойля об этом рецепте давно, что Бойль сообщил ему его, утаив, однако, некоторую часть, но что он знает о нем больше, чем говорил Бойль. Раскрывается таким образом Система утаивания и «секретов» друг от друга, обычная среди лиц, занимающихся алхимией.
Этим почти ограничиваются опубликованные до по­следнего времени документы, касающиеся алхимических занятий Ньютона. Из них ясна напряженная и очень монотонная работа Ньютона в течение более 30 лет над металлическими сплавами, наиболее частым ингредиентом которых была сурьма. Целью этих опытов была, вероятно, трансмутация.

Iter lapponicum

Я покинул город Упсалу 12 мая 1732 г., это была пятница, в одиннадцать часов, когда мне было всего 25 лет и около двенадцати часов. Моей одеждой был короткий кафтан из сукна, без складок, с небольшими обшлагами и воротником из тюленьей кожи, кожаные штаны, парик с косичкой, прочная зеленая шапка и высокие сапоги на ногах. Небольшой мешок, 22 дюйма длины и немного меньше в ширину, из дубленой кожи; на одной стороне в нем была плотная связка книг, на другой положены одна рубашка, две пары манжет, два ночных колпака, чернильница, ящичек для перьев, микроскоп, маленький телескоп и сетка для защиты от комаров, довольно много нарезанной бумаги для закладки растений в размер листа, гребенка, орнитология, «Flora Uplandica» и «Characteres Generici». Кинжал висел на моем боку и маленькое охотничье ружье у бедра на седле. У меня была еще восьмигранная трость, на которой были вырезаны меры длины. В моем кармане лежал бумажник с паспортом от губернатора Упсалы и открытое рекомендательное письмо от Королевского научного общества.
(Iter lapponicum)
в кн. Боброва Е. Г. Линней, его жизнь и труды, 1957 г.

(no subject)

снилось: окраина лиственного леса – голые ветви рисунком из сплошных линий, переполненное тесное, но пустынное пространство, кажется, должно бы «дышаться». Немолчный гул, иные стволы раскачивает, пригибая к самой безтравной земле. Какие-то двое людей в ярких оранжевых головных уборах проходят мимо, скрываясь в глубине леса, но – идти за ними? то ли это самое, что идти чрез этот лес? Ничего кроме мощного гула, а не вьётся ли кто-то меж стволов? Проснуться. Теперь – не стоило ли остаться там, углубиться в гулы и движения?