Разрезанные связки, наблюдения

Кровь, подсыхая, образует слоистые корочки, сходные видом с чешуёю, однако, некоторые потёки принимают вид, сходный с листом папоротника.

Замечаю, как оберегаю конечность, какую она обрела прикасаемость – даже ежели никто не подходит вплотную ко мне.

Откуда-то из головы, так мне кажется, пробиваться в кончики пальцев и в ступни ног, встречая что-то неподатливое, сходное с сыпучим наполнителем для игрушек, пробиваться к нёбу и зрительным органам, к ушам. Взгляд снаружи – куда-то сквозь пыльный скотч и хрустящий, потом – уже изнутри, сквозь ту же преграду.

(no subject)

Единственные головоломки над которыми я люблю думать - структура и история какой-то истории (кстати, за это я уважаю постмодерн и барокко - несмотря на их занудство и то, что я в общем человек средневековья). иногда категорически не удается войти и понять - мешают самые разные обстоятельства и не столько пожалуй тЁмность языка, сколько не совпадение личностное. понимаешь, что не можешь находиться рядом, так сказать. или подозрение в лицемерии - часто (слишком) ловлю себя на мысли, что пытаюсь вычислить - что именно из этих фейковых записок есть то, что можно назвать посланием - тут пожалуй, уместно будет привести пример из нашего Холмса - когда на набор букв накладывается ряд окошечек и тогда-то и проявляется настоящее послание. А прочее? Шлак? Угадываешь ли что чем является? Имеет ли значение – угадать?

Пессоа Фернандо. Книга непокоя. 143

Мне больше жаль тех, кто мечтает о вероятном, дозволенном и близком, чем тех, кто бредит о далеком и странном. Те, кто мечтает широко, либо безумцы, которые верят в то, о чем мечтают, и потому счастливы, либо просто фантазеры, для которых фантазии — это музыка души, что убаюкивает их, ничего им не говоря. Но у того, кто мечтает о возможном, есть реальная вероятность испытать настоящее разочарование. Меня не может сильно удручать то, что я перестал быть римским императором, но меня может гнести то, что я никогда даже не заговаривал с портнихой, которая около девяти часов всегда заворачивает за угол справа. Мечта, обещающая нам невозможное, уже этим самым лишает нас его, а мечта, обещающая нам возможное, встревает в саму жизнь и препоручает ей свое решение. Первая живет обособленно и независимо; вторая подчиняется превратностям того, что происходит.
Поэтому я люблю невозможные пейзажи и широкие пустынные равнины, на которые я никогда не попаду. Прошедшие исторические эпохи великолепны, ведь я не могу предположить, что они воплотятся с моим участием. Я сплю, когда мечтаю о том, чего нет; я просыпаюсь, когда мечтаю о том, что может быть.
Я выглядываю с одного из балконов конторы, обезлюдевшей в полдень, на улицу, где моя рассеянность чувствует в глазах движение людей и не видит их с расстояния размышления. Я сплю, опираясь на перила, которые больно впиваются мне в локти, и многообещающе ничего не знаю. Детали остановившейся улицы, по которой шагают многие, вырисовываются перед моим отстраненным взглядом: ящики, сложенные на телеге, мешки у двери другого склада, и на самой дальней витрине магазина на углу — отблеск бутылок того портвейна, который в моих мечтах никто не может купить. Мой дух отстраняется от материальной половины. Я исследую при помощи воображения. Проходящие по улице люди — все те же, что прошли недавно, все тот же зыбкий облик кого-то, движущиеся пятна, голоса нечеткости, нечто, что проходит и не случается.
Заметка, сделанная скорее посредством осознания чувств, чем посредством самих чувств... Возможность чего-то другого... И вдруг сзади меня в конторе звучит метафизически отрывистый голос посыльного. Я чувствую, что мог бы убить его за то, что он прервал то, о чем я не думал. Обернувшись, я смотрю на него молча, исполненный ненависти, заблаговременно слушаю, с напряжением скрытого убийства, голос, которым он мне что-то скажет. Он улыбается из глубины комнаты и громко говорит мне «добрый вечер». Я ненавижу его, как ненавижу вселенную. В глазах чувствую тяжесть от воображения.

(no subject)

Сидя на месте – чего только не скапливаешь. В переездах – что-нибудь позабудешь. Это – освобождение? Привычка – физическая боль в случае утери или перемены местами каких-то пусть и пустяков.

Пессоа Фернандо. Книга непокоя. 138

Есть эрудиция познания, которая, собственно, и является тем, что называется эрудицией, а есть эрудиция понимания, которая является тем, что называется культурой. Но есть еще и эрудиция чувствительности.
Эрудиция чувствительности не имеет ничего общего с жизненным опытом. Жизненный опыт ничему не учит, как история ничего не сообщает. Настоящий опыт заключается в том, чтобы ограничить соприкосновение с реальностью и усилить анализ этого соприкосновения. Так чувствительность расширяется и углубляется, потому что в нас есть всё; нам достаточно это искать и уметь искать.
Что значит путешествовать и зачем нужно путешествовать? Любой закат — это закат; не нужно ехать в Константинополь ради того, чтобы его увидеть. Быть может, в путешествиях рождается ощущение освобождения? Я могу испытать его, отправившись из Лиссабона в Бенфику, и испытать его глубже, чем тот, кто едет из Лиссабона в Китай, потому что если освобождения нет во мне, то для меня его не будет нигде. «Любая дорога, — говорит Карлейль, — даже эта дорога в Энтепфул приведет тебя на край мира». Но дорога в Энтепфул, если пройти ее полностью, до конца, возвращается в Энтепфул; поэтому тот Энтепфул, в котором мы находились, это тот же край света, который мы собирались искать.
Кондильяк так начинает свою знаменитую книгу [иногда – мысли о том, что не прочесть всех поминаемых книг – йа.]; «Как бы высоко мы ни поднимались и как бы низко ни опускались, мы никогда не выходим за пределы наших ощущений». Мы никогда не покидаем себя. Мы можем стать кем-то иным только при помощи чувствительного воображения нас самих. Настоящие пейзажи — те, что мы создаем сами, потому что так, будучи богами этих пейзажей, мы видим их такими, какие они есть на самом деле, то есть такими, какими они были созданы. Ни одна из семи частей света мне не интересна, ни одну из них я не могу по-настоящему увидеть; я путешествую по восьмой стороне, которая принадлежит мне.
Кто исходил все моря, исходил лишь однообразие себя.
Я уже исходил больше морей, чем кто бы то ни было. Я уже видел больше гор, чем есть на земле. Я посетил больше городов, чем те, что существуют, и великие, абсолютные реки несуществующих миров текли под моим созерцающим взглядом. Если бы я путешествовал, я бы обнаружил лишь бледную копию того, что уже видел, не путешествуя.
Другие посещают страны безымянными паломниками.
В посещенных мною странах я становлюсь не только скрытым наслаждением путешественника инкогнито, но и величием Короля, который там правит, и народом, чьи обычаи там царят, и всей историей этой и других наций. Те же пейзажи, те же дома я видел потому, что сам был ими, созданными в Господе при помощи сути моего воображения.