(no subject)

Ехать и ехать навстречу грозе держась, кажется 140, и вдруг проехать её насквозь – так и не повернув головы, чтобы увидеть – какова она – с обратной стороны – думаю о том, что грозы относятся к тем же вещам (или обстоятельствам?), что и театральный задник – некому совершенно выяснять каков он со стороны, противоположной зеву сцены, который открывается в зрительный зал.

(no subject)

Человек уже скрылся за угол, а тень его – не вполне, и вот, она заставляет на неё обернуться – обманом заставляет, сходствованием с некрупным животным.

Спохватываться, как киту, который наклоняясь завязать шнурок, принимается описывать круг в вертикальной плоскости.

Сесть на лавку совсем рядом с зелёным конвертиком, который что-то перебирает прямо перед собой – жвалами и передними лапками. Невольно хочется заглянуть ему… через плечо?

Флюоресцирующие фигурки вокруг светильника на потолке в одном доме – что с ними? – никогда не замечала, как же свет их слабеет, и они становятся поглощены темнотой, как и всё остальное.

Подобием метели – какое-то намерение к неподвижности, единственному сезону, и наши метафоры откликаются какому-то зову – как будто когда-то прежде ничего не трогалось с места, но ведь ничего подобного никогда не бывало. Это всё – мысли о тишине и молчании, – ненадежный опыт пробуждения ранним утром, которое всё длится, но которое, тем не менее, переходит в другое время суток.

(no subject)

Жил он, нисколько не заблуждаясь насчёт того, что ничего не рассказывая о себе не сообщает ничего о себе замечательного. В глаза здесь, прежде всего, бросилось бы, изменение в поведении. Джаспер никогда не допустил бы в отношении этих людей ничего, что могло бы нарушить их спокойствие, — и потому постарался принять и то обстоятельство, что можно появиться в дверях точно к выпуску новостей по радиоприёмнику, но при этом ни разу не свериться по пути с показаниями часов, а он был не из тех, кто сопоставляет свой «день» со светлым временем суток, а «ночь» — с тёмным временем. Припозднившись далеко после полуночи, он всегда сдвигал метку в календаре на наступившее число — всё ещё сдвигал. Дни сменяли один другой, и вот однажды Джаспер понял, что уже неопределённо долгое время ежевечерне наблюдает огни самолёта над своим жилищем, в то самое время, когда уходил до утра в дом, — иногда он подымал голову, но, даже не видя огней в небе, он знал, — над его нынешним его домом пролетает самолёт, — и в то самое время, когда он берётся за ручку двери. Перед тем как лечь в кровать, когда он застёгивал пуговки пижамной куртки, — как всегда с середины вверх и потом вниз, — взгляд его скользил по циферблату будильника, но он больше не заводил его, — перестал однажды, это перестало быть необходимым.
[Он крайне редко позволял себе снимать часы, и только тогда ускользал от необоримого счётного механизма, лишаясь и способности ориентироваться в той материи, которую часы педантично отсчитывали, и чем, казалось ему, управляли, как управляют зверем с помощью узды. Нацеловав белую спину под собою, сияющую в темноте, и, обнаруживая, очнувшись, что солнце перевалило за полдень, — только потому, что оно светило в окно спальни, обращённом к югу, — а солюбитель его исчез, — или же, действуя осмотрительно, сохраняя себя в разуме, — во время работы в саду или в овчарне, — он всё же снимал браслет с часами и прятал его, — хотя бы, в карман рабочей одежды, застегнув его, — более с тем, чтобы отстраниться от счётного механизма подальше, чем для того, чтобы, хоть и увесистая, но небольшая вещь, не вывалилась и не потерялась. С нею он помнил, кто он такой (так киты, верно, помнят, как касается лица ветерок в лугах, несущий пыльцу весною и странников оседлавших пауты по осени, и запахи земли, и дождя, и полыни, и жилья, которое пóбыло домом), вот в чём было дело.
Он лбом прижимался к пустой раме, он скучал, и прошло немало времени, прежде чем он расстелил на стене лист бумаги, и столько же, покуда он оставил проведённую на ней линию, — не умея рисовать, он вписывал пояснения, выбирая из известных ему письменностей те знаки, которые позволяли составлять  наиболее короткие и ёмкие фразы, перемешивая их, соединяя смыслы и звучания. Норберт, — он не прятался от него, — переминался с ноги на ногу за дверью, он дожидался, чтобы обхватить его сзади руками. Тогда они оба замирали, он говорил себе «ещё немного», но, в конце концов, встряхивал пенал с рисовальными принадлежностями, — металлический, и тот отступал, а Джаспер подавлял в себе желание взять его за руку. Он не пытался мешать, но вместо него действовало его присутствие. И всё же работа продвигалась. Тут-то он и терял счёт времени, однажды обнаружив, что браслет часов царапает и надрывает бумагу. Снаружи могло произойти всё, что угодно, а здесь, он искал и покуда находил остров неподвижности – ведь он не в силах был вместить всё — и это существо, которое само прикасалось к нему, и эту тайную работу, вести которую он не был вправе — так ему казалось.]
В этих краях привычки формируются из каждодневных нужд, каждая из которых не опережала и не могла бы опередить другую, и каждая следовала за другой, — всё требовало своего времени, — и для того чтобы начаться, и для того чтобы завершиться. Джаспер ограничивался самыми насущными разговорами, без которых он не смог бы купить провизию, взять книгу в библиотеке или, при необходимости, доказать свою лояльность. Он перевёл свою почту и подписки на ближайшее от усадьбы почтовое отделение, посещая деревенскую читальню, он просматривал местные газеты, которых в ином виде не существовало. Впервые наблюдатель просидел всё заседание, — так он назвал про себя встречи в читальне, при которых невольно присутствовал, — с прочитанной газетой в кресле, так как уйти было бы поступком вызывающе нарочитым. Он случайно смял газетный лист, и все обернулись на вызывающе громкий бумажный шелест, и он, скрытый от их глаз картотечными ящиками, вынужден был выйти и раскланяться с присутствующими. Хотя в дальнейшем ему было известно время этих встреч, он не переменил время своих посещений читальни, — так он сделался частью собраний. Неожиданно он понял: это читка пьесы, и сам себе удивился – он не увидел вполне очевидного. Пьесу он узнал не сразу, — был это «Макбет», и ещё он понял, что до репетиций весьма далеко, потому что чтение, как бы далеко они не заходили в тексте, прерывалось обсуждениями. И его не замечали, как не замечают любое постоянно присутствие, становящееся явным, только изменяя себе, — подавая голос, совершив неожиданное движение. К тому же, он всегда был хорошо, умышленно просто одет, — распознавать умысел в его действиях было некому.
Он получал письма, и это должно было бы вызывать удивление — ведь такие эскапады, как переселение, решительное переселение в другой часовой пояс к другому составу и времени трапез, должны, казалось бы, предполагать и молчание, и оборванные связи, и отсутствие писем, однако бумажные послания, — которые могли быть потеряны при пересылке, вскрыты и прочитаны по ошибке другим лицом, отмеченные особыми штампами: «адресат выбыл», «заказное», «с уведомлением», «прошло цензуру», — навещали его постоянно и он писал и отправлял в ответ свои послания. На почте он никогда не распечатывал конвертов, — Джаспер привык разрывать конверт, но здесь в усадьбе в кабинете среди прочих архаичных принадлежностей для письма, он обнаружил нож для того, чтобы открывать конверты, и научился пользоваться им, наверное, его даже забавляло мягкое серебро, предназначенное для бумаги. В то же го тревожили мысли о том, что получая «до востребования» почту, любой, называя имя, пусть вымышленное, рискует открыть свою переписку, свои жизнь и судьбу любому оказавшемуся с ним рядом у прилавка бездельнику. Тщетность принимаемых предосторожностей, которую он видел или воображал, делала его несколько небрежным и ему иногда снилось, что он просыпается среди людей, в общественном месте, но в спальной одежде, — свидетели во сне не имели значения, как не имели и существования, но проснуться вообще и проснуться, особенно после такого пробуждения во сне, хотелось в одиночестве, — как споткнувшись на улице, невольно ищут глазами свидетелей этого досадного происшествия, надеясь не найти никого. Альтернативой был почтовый ящик, зажатый между проезжей дорогой и её ответвлением, ведущим к калитке в усадебной ограде — жестяная коробочка, укреплённая на столбике с флажком, подымающимся на крохотном флагштоке. Несложный механизм, действующий как нога пациента, которого ударили резиновым молоточком по коленной чашечке, — если в ящик что-нибудь помещали, сломался и постоянно показывал, что почта доставлена, откидную крышку слегка перекосило, и она с трудом надевалась на корпус. Норберт крутился рядом поначалу, когда Джаспер извлекал доставленную почту, однако вскоре это ему наскучило, и Джаспер замечал только приникшию к устою ворот тень, да внимательный взгляд.

(no subject)

[Норберт отказался учиться грамоте, но любил листать книги, и Джаспер знал, что если в доме очень тихо, а снаружи солнечно, — он отыщется где-нибудь с книгою из хозяйского книжного шкапа, — это всё были солидные переплетённые издания из тех, которые часто стоят неразрезанными, но здесь каждая книга побывала в человеческих руках, — к примеру, в развёрнутом от письменного стола в каминной комнате, кресле, — заглядывая через его спинку, Джаспер уже ожидал увидеть его склонённую над книгой голову. Как-то далеко за полночь, Норберт забрался к нему на стену, — тот вслушивался в ночные шумы, боясь пропустить приближающийся шум мотора: ему приснился дурной сон, — и, повозившись, устроился рядом, свернувшись клубком у него под боком, как делал в самом начале, когда не начал ещё перенимать у него человеческие привычки. — Тот, — невозможно было не понять, кого он имеет в виду, — постоянно хватался за бумаги всё сплошь в крючках. — Это не самый надежный признак гада – я вот люблю справочники и определители, — возразил Джаспер на всякий случай <разговоры обычно начинал Норберт, а предугадать о чём пойдет речь Джасперу не удавалось ни разу>, тот улыбнулся – Джаспер его улыбки не видел, только знал, что тот улыбается, и угол рта вздрагивает, и он закусывает нижнюю губу: — Я догадываюсь. — Они вместе слушали ночь и крик локомотива в ночи. В деревне люди расходились по домам после репетиции, его отсутствие они отметили. — Там, верно, было и обо мне – он же знал, что делать, — и как уже бывало, Джаспер начал слышать невысказанное – то, для чего у Норберта не находилось собственных слов: — то, о чём ему толковали крючки, к нему приходило, но рад он не был, ни единого дня, но всё выпрашивал и выпрашивал у них всё новые <чудеса* в высшей степени условная интерпретация невысказуемого термина> А как с ним закончилось? Крючки не всему его научали, однажды они промолчали, и он не сумел отнять сердца у тех… кто к нему пришёл, — он прижал к груди ладонь, и Джаспер обнял его, и под его ладонью лоб его горел, и был его лоб, холоден, как лёд, — а я, я съел его бумаги. — Джаспер поцеловал его в висок, — знаешь, я всегда думал, что разбираете вы крючки или нет, наносите ли их сами, но вы всегда боитесь, и кто кроме тебя вставал бы между мной и этими <///* оскорбительный эпитет, в котором преобладало ни на чём не основанное превосходство>? — Я сплю с пистолетом под матрасом. — Отвратительная штука. — Кстати, тебе совершенно не нужно обставлять его во всякое другое время <///* дискомфорт, уязвимость, боль> — я всё равно не коснусь до него. — Хммм… А ты знаешь – как-то мне приснилось, что ты втолковываешь мне, что «подёнки» от слова «день», а не «падать». — Ты бы обучил меня чтению? — Попытаюсь. — Меж тем, от его тепла, Джаспера разморило, он сделался сонен, и рассеянно думал, – в который уже раз, — что Норберту никак не даётся какое-то признание. И ещё, он не чувствовал себя вправе сидеть так близко от него и втихаря нюхать и целовать его макушку – всегда и сейчас. — Не майся этим, — сонно пробормотал Норберт, и ему показалось, что отвечает он какой-то другой его тревоге, — хотел бы я побывать с твоей стороны, — некоторое время он издавал тихое урчание, и тело его ощутимо вибрировало, потом добавил: — когда-нибудь. — Джаспер почувствовал, как вспыхнуло его лицо, и поспешно заговорил: — В бухту к северо-западу отсюда по осени заплывают киты – если это не повод для путешествия, то я уж и не знаю, что подошло бы больше. — И добавил молча: — Я сам, как кит: спохватываюсь, — а у меня редуцированные задние конечности, и пальцев нет, и дыхало… нос на макушке, и я думаю, что у меня ринит, а это я позабыл раскупорить… дыхало, — Норберт отстранился и на него уставился, он не понимал метафор, они его пугали и он сердился: — я всё вспоминаю, что тебя подмял. — Подмял, — Джаспер уловил смешок в его голосе: — Ты же не знаешь сам будет ли осень у тебя, и это враньё, оно не у места. — Он принял одну из излюбленных своих поз: уткнул подбородок в согнутые и вверх вздёрнутые колени: — Ты знаешь, когда я возвращаюсь, я заглядываю в каждое окно, — он помялся, — ты не лжец, ты — ты же видел как оно, — когда всё для отвода глаз, когда вместо ковров тряпки, и пол прогнил и ешь на фарфоре, но он — проеденные ржавчиной мятые миски… видел? — Я тоже не выношу фокусников, Норберт. — Они, не сговариваясь, обернулись, чтобы взглянуть на дом, и на окно спальни. На невысокое изголовье и книгу, пристроенную на нём корешком кверху, чтобы не потерять нужной страницы. Затылок его как-то очутился в выемке его ладони, — он не сумел удержаться от ласки, преодолев робость перед его… невинностью, — но тот потерся об его ладонь, приняв ласку, — отросшие его волосы уже не кололись, — а книгу он, Джаспер, пристроил там, когда Норберт однажды за полночь вошёл к нему, и как всегда, остановившись в дверях и распластавшись боком вдоль косяка, бросая на него острый, влажный взгляд, — и он сделался чуть светлее темноты дома у себя за спиною, когда он пошёл к постели, на ходу стягивая футболку. — И с подозрением отношусь к лжецам, — той ночью, после всего, они долго лежали молча, и рассеянный поначалу свет луны всё уплотнялся поверх их голов, делая видимой стену напротив постели, и смутное пространство за дверным проёмом, но и без этих признаков они знали о её приближении, и вот когда оба они смогли бы дотронуться до неё, только захоти они этого, Джаспер заговорил опять: — Если кому доводилось стоять на вершине сферы, когда ветры со всех четырёх сторон света обнимают его, и ему… — внезапно он понял, что другой голос слово за словом говорит с ним за одно: — не упасть и не соскользнуть, покуда ни один из них не утишится, а ежели сфера сия была компасом, то быть ему тою иглою, на кою надевается магнитная стрелка… в том нету охоты к вранью. И надеждам, нельзя допускать до себя надежду.]

(no subject)

Смотренье кошки – ужас гораздо загодя, узнаванье – с забившимся сердечком, тишина, тождественная крику в груди, но не лепетанью радости. Но кто бы стал разбирать?

И кажется – протянешь <руку> и возьмёшь, – хотя бы птицу из травы в ладонь – когда она от нас в <…> шагах.

так киты, верно, помнят, как касается лица ветерок в лугах, несущий пыльцу весною и странников оседлавших пауты по осени, и запахи земли, и дождя, и полыни, и жилья, которое пóбыло домом

(no subject)

[Но захоти он уйти обратно в мир, как бы он представил там его? — последнее время, пускай его глаза были вполне человеческими, — но там, где на коже его проступали извилистые и растрёпанные голубые нити, он ощущал жар, сменяющийся холодом, когда они пропадали, и ему было жаль, его ресниц и бровей, — он прижимался к ним губами и проводил по ним языком, — на солнце они обрели цвет и потемнели, но он знал, что там, докуда оно не проникало, они оставались бесцветными, прозрачными, седыми, как плесенная поросль, до которой не касались его лучи, пробивающая себе путь во тьме. С тех пор, как намолчавшись привычно, он, — вместо того, чтобы совершить дальнюю прогулку, — видел, как другой слушает его, и отвечал другому, вникая, — и… он заново научился бояться. И задумывался о том, чего он лишился, с ним заговорив в начале лета, в чём себя обокрал, уложив его в свою постель, и что причинил ему, лишив его неведения, — как будто одиночество неизбежно разрешается постелью, — и задумывался всё чаще. — Думаешь, он нас видит? — Они лежали на спинах бок о бок в шезлонге, а над ними, высоко-высоко, кружил ястреб-перепелятник, а небесный свод накрывал их всех, опрокинутой чашею, и каждое их слово возвращал им, остраняя их так, что им приходилось разбирать их все, — слова, — как записи на карточках, чтобы признать свои — своими. — Нет, он не видит того, что не движется. — Тот хмыкнул, и из-под кромки волос его на висок спустилась извилистая голубая прядь, Джаспер ловил их, настигая их губами по всему его телу, но теперь он только коснулся губами его виска, — легко, — она скрылась за ухом. Джаспер вновь принялся смотреть вверх, и искал, пока не нашёл, — глазами, — крестообразно распластавшегося среди сини и расчёсанных ветром облачков летуна. — Если бы его тень не достигала меня, если бы её относил в сторону ветер, я бы не видел его, и он бы меня унёс. Мне известно только о том, с чем я соприкасаюсь. — Его тень достигает земли, она рассеивается, а не исчезает, — он потерял птицу из виду вновь — ощутив перемену подле себя, — и встретил изучающий взгляд, будто он был картою, и тот по ней путешествовал, будучи измерительным циркулем, — стало быть, когда ты меня не видишь – меня всё равно, что нет? — Я тебя слышу… и ты раздвигаешь воздух, как будто идёшь в редкой воде… то есть разреженной, и волны толкаются в берег, а берег – это я… — он утомлённо ухмыльнулся: — Он исчезает, когда его тень соскальзывает с меня, — губы его дрогнули, складываясь для поцелуя, чтобы ответить на поцелуй, — едва начатое и прервавшееся за целую вечность до завершения движение, и его голос, монотонный, словно бы сонный, и прикрытые глаза – как будто, он пересказывал какую-то историю, которая более не имела отношения к действительности, или происходила сию секунду, как будто они оба заглядывали в разводье, не различая ничего в глубине – ничего о чём один сумел бы рассказать другому, для чего у них нашлись бы общие, одни на двоих слова. — Знаешь? — Ему пришлось покачать головой отрицательно, солнце пронизывало его веки, и он видел переплетения сосудов и сквозь них – всё остальное. — Я хочу побыть тобой. — Зачем? — Понять, что ты видишь здесь, — он указал на себя пальцем в районе груди, не дотронувшись до себя. — Кого. — Блёклые брови сошлись на переносице: — Ещё я хочу знать, каков ты с другими. — Другими? — Угу. Как ты лжёшь, и в чём не отступаешь от правды. — Когда Джаспер готов был возмутиться, тот приложил указательный палец подушечкой к его губам, и, легко придя в движение, очутился сверху, опираясь на другую руку и оба колена: — Ты не испугался — удивился, но не испугался, да ещё показал мне… ваши… игры… ваши… причуды, — он не находил слов, а Джаспер, с каждой его попыткою, словно проваливался в ледяную воду и кромка льда резала его пальцы, — он отвёл глаза, чувствуя, что его голову словно бы взяли в ладони и с силою развернули к себе, лишив его возможности ускользнуть, и эти ладони были такими холодными… — Теперь, случись всё заново, ты бы отказался от меня? — и это «меня» вошло в него, как смертоносное оружие – холод и жар, — и стынущая кровь, и до небесного купола не дотянуться, а прикоснёшься – пальцы пройдут насквозь, — принимая его затылок в свою ладонь, он, мучаясь фантомною болью, и заранее сострадая, ожидал найти те же неровности, что у себя – они остались после того, как размолотые кости срослись, и никак не изгладились: — Никогда, — коршун внезапно ринулся вниз и его охотничий клич накрыл их, но ни один их них не шевельнулся, Джаспер никак не мог найти слов, чтобы сказать ему, как он сожалеет, что не смог удержаться, — пускай тот и не подавал виду, что ему скверно, и было ли ему скверно? — он был как бы полынным соцветием, которое он размял в пальцах ввечеру, когда слышнее запахи, он, Джаспер, должен был идти ему навстречу, не сворачивая сюда, — тот склонил голову к плечу, вникая, а Джаспер наблюдал в тревоге, как он осунулся на его глазах, и эта перемена внушила ему тот непомерный ужас, который не оставит беглеца, раз его поразив, — как далёкое пение, как огни в ночи, на которые идёшь, вопреки инстинкту, — как к помосту с виселицею, — но он подался ему навстречу, обхватил его руками и прижал к себе.]

(no subject)

Жил он, нисколько не заблуждаясь насчёт того, что ничего не рассказывая о себе не сообщает ничего о себе замечательного. В глаза здесь, прежде всего, бросилось бы, изменение в поведении. Джаспер никогда не допустил бы в отношении этих людей ничего, что могло бы нарушить их спокойствие, — и потому постарался принять и то обстоятельство, что можно появиться в дверях точно к выпуску новостей по радиоприёмнику, но при этом ни разу не свериться по пути с показаниями часов, а он был не из тех, кто сопоставляет свой «день» со светлым временем суток, а «ночь» — с тёмным временем. Припозднившись далеко после полуночи, он всегда сдвигал метку в календаре на наступившее число — всё ещё сдвигал. Дни сменяли один другой, и вот однажды Джаспер понял, что уже неопределённо долгое время ежевечерне наблюдает огни самолёта над своим жилищем, в то самое время, когда уходил до утра в дом, — иногда он подымал голову, но, даже не видя огней в небе, он знал, — над его нынешним его домом пролетает самолёт, — и в то самое время, когда он берётся за ручку двери. Перед тем как лечь в кровать, когда он застёгивал пуговки пижамной куртки, — как всегда с середины вверх и потом вниз, — взгляд его скользил по циферблату будильника, но он больше не заводил его, — перестал однажды, это перестало быть необходимым.
[Он крайне редко позволял себе снимать часы, и только тогда ускользал от необоримого счётного механизма, лишаясь и способности ориентироваться в той материи, которую часы педантично отсчитывали, и чем, казалось ему, управляли, как управляют зверем с помощью узды. Нацеловав белую спину под собою, сияющую в темноте, и, обнаруживая, очнувшись, что солнце перевалило за полдень, — только потому, что оно светило в окно спальни, обращённом к югу, — а солюбитель его исчез, — или же, действуя осмотрительно, сохраняя себя в разуме, — во время работы в саду или в овчарне, — он всё же снимал браслет с часами и прятал его, — хотя бы, в карман рабочей одежды, застегнув его, — более с тем, чтобы отстраниться от счётного механизма подальше, чем для того, чтобы, хоть и увесистая, но небольшая вещь, не вывалилась и не потерялась.]

(no subject)

Вникни кто-нибудь в повседневную его жизнь, он открыл бы человека очень консервативного в своих привычках, готового сберегать их где угодно, — большего у него не было, ничего, — но, в то же самое время, — и человека, обращающего внимание на внешний вид людей вокруг и даже изучающего каталоги одежды, — выявляя сочетания и обстоятельства уместность и приноровляя к тому собственные ощущения, чтобы не подавать виду, что он чужак. Так Джаспер разрешил вопрос с одеждой и обувью для прогулок, он только делал выбор в пользу мягкого и сухого тепла, хотя, казалось бы, для такого выбора он был ещё черезчур молод. Головных уборов он не носил, — ему нравилось, как в дождь волосы напитываются водой, и, будучи более не в силах её удерживать, позволяли ей стекать по щекам и сзади по шее. Обнаружив, что местные жители во время приветствия снимают свой головной убор, Джаспер обзавёлся кепкой, которую надевал, выходя в деревню. В ней же он взял себе за правило работать в саду, когда убедился в том, что с деревьев и кустарника в волосы сыплются веточки, насекомые и разнообразные труха и шелуха. Джаспер, если ему приходилось надевать галстук, всякий раз невольно распускал узел, никогда не носил запонок, хотя они и хранились среди прочих принадлежащих ему мелких предметов, когда он работал в саду, то не надевал жилет. Время от времени он задумывался о том, каково будет жить в этом доме зимой, или вернуться назад, туда, откуда он прибыл, — с этой обретённой им привычкой «не затягиваться в китовый ус», как назвал он её про себя. Ещё он приобрёл домашнюю обувь, обличающую в нём ревматика, или человека, избегающего шума при ходьбе, — шаг его был лёгок и без толстых войлочных подошв, однако, они лишали его след определённости. Когда пастушеская собака, живущая в усадьбе при овцах, утащила первую пару в свою конуру, он завёл новую, и перестал оставлять её снаружи.
[Он затушил окурок и рассеянно крутил в пальцах зажигалку.]

(no subject)

Поселяясь здесь, Джаспер хотел, быть может, свести на нет непредвиденные обстоятельства и положения, которые несёт в себе жизнь где-нибудь в других краях, где нельзя закрыть на щеколду калитку в высокой стене, и необходимо выполнять обязательства, налагаемые активным дорожным движением и системой электронных платежей. Возможно, Джаспер был несчастен в каком-нибудь городе, или какие-нибудь люди делали его жизнь невыносимой, или он страдал бессонницей, — оттого и бежал, пока не остановился в этой усадьбе, — рано или поздно останавливаются все, что бы ни мучило и не подгоняло их. Нужно сказать, что сосредоточенность на привезённых с собою и долгое время самых важных для него мыслях начала нарушаться. Отворачиваясь от большого мира, из которого он пришёл сюда, — а тот и в самом деле, отступал, — он замечал, конечно, как войдя в соседство с миром усадьбы, оттесняются прежние его заботы, как бы скрадываясь и умаляясь, здесь слабела сила, которая издавна стала привычной ему, сила, которая увлекала его в обжитое русло, в скаредный на радости мир, — всегда. И всё же, пускай происшествия вокруг него покуда, если и не сообразовывались с законами его мира, которые он привёз с собою сюда, — и явление Норберта тоже, — не ломая их, но — он чувствовал, — как накапливается усталость, — и он не переставал прислушиваться, пусть за этим он и ехал сюда весною, — перестать прислушиваться, на время, хотя бы, — только он не мог перестать.
[— Разве можно вам знать что-то заранее. — Он поднял ладонь, желая досказать: — Даже о простых вещах, не то, что о себе. — Джаспер понял, что тот говорит человечьей породе, справедливо себя к ней не причисляя. — Присматриваясь к другим, — и некоторое время они целовались: — Ещё можно выслушивать. Мне довелось присутствовать при исповеди, — никогда потом не доводилось мне пережить такой приступ клаустрофобии, какой приключился у меня тогда, — я бы вышел на воздух, но не мог — лёжа в колыбели, никуда не пойдёшь. Он выстрелил себе в рот, тот… человек, от которого я набрался мудрости — и в любом случае он был склонен говорить сам с собою, а это дурной признак. Тот укусил его в плечо: — Что ты от него узнал? — Что епитимья — чушь. Как ни выворачивайся наизнанку после, — ничего это не значит. — Он вздохнул и надолго замолчал, Норберт дышал неслышно, и ждал, он всё чаще заговаривал о том, что ещё не произошло, чего раньше не случалось. Как-то Джаспер обнаружил, что когда-то для него — это либо безвозвратное вчера, либо — возвращение, но такое, когда без конца проходишь мимо одного и того же места, — и он склонен доверять времени часов, — будь оно сыпучее, или заключённое между цифрами в круге и движениями стрелок,  которое всегда одно и то же, и бывал погружён в задумчивость, услыхав что-нибудь, противоречащее его убеждениям, — скажем, его собственная история была совершеннейшей предрешённостью для него: — Понимаешь ли? — когда мир весь кривой, можно и не видать этого, только всё едино, — та сторона, где нет утра нет, даст знать о себе, — Норберт только теснее к нему прижался, он понимал, что говорит не о том, но остановить себя не мог. — Я принял привет, назначенный мне, и отдал задаток, и, если мне и хочется сунуть в рот ствол, то не потому, что прятался за дверью. — Он потянулся к нему в темноте, и взъерошил ему волосы: — а оттого, что когти и зубы у меня слабы, — он почувствовал, как Норберт коротко вздохнул, откликаясь на перемену в его голосе: — нет утра. Никогда не чувствовал себя прощённым. — Он оборвал себя, пытаясь подавить подступающую истерику. Норберт не об этом спрашивал, он хотел знать о другом, но спросил: — Ты хотел быть… когда-то в другом месте? — Угу. Не затем, чтобы не быть тут.]
Здесь он не мог, — хотя прежде это ему удавалось без труда, — жить, не прикасаясь ни к каким вещам, жить между чужих вещей и обиходных предметов, — как бы отсутствуя в собственном жилье. Как относиться к этому он не знал, но начал входить в нужды и обстоятельства этого своего жилья полнее, чем где-либо до этого. Известная стянутость горизонта, побуждала вглядываться в ближайшее, а с этим вместе и — в малейшее. Поэтому он подолгу принимал решения относительно самых незначительных изменений в своём жилище, и часто от них отступался, и читал местные газеты. Он — и добровольно, — словно бы вступил во владение образом жизни, предписанным этим местом, а оно обступало его всё плотнее, происходило это постепенно, не вдруг, напротив, — прежнее, напротив, слабело, и сбивалось со следа на всё более длительное время, он подолгу — и всё дольше и дольше, — задерживался теперь прежде чем локализовать себя во времени, — ему казалось неверным отстранять от себя то, что предшествовало этой его жизни. Повинуясь инстинкту, Джаспер всегда переодевался перед тем, как покинуть усадьбу, — чтобы возвратиться в ароматный дух яблоневой смолы, в стук часов в прихожей, чтобы возвратиться к картине, и, утаив всё это, — в особенности последнее, — за пределами видимости посторонних.
[Но захоти он уйти обратно в мир, как бы он представил там его? — последнее время, пускай его глаза были вполне человеческими, — но там, где на коже его проступали извилистые и растрёпанные голубые нити, он ощущал жар, сменяющийся холодом, когда они пропадали, и ему было жаль, его ресниц и бровей, — он прижимался к ним губами и проводил по ним языком, — на солнце они обрели цвет и потемнели, но он знал, что там, докуда оно не проникало, они оставались бесцветными, прозрачными, седыми, как плесенная поросль, до которой не касались его лучи,  пробивающая себе путь во тьме. С тех пор, как намолчавшись привычно, он, — вместо того, чтобы совершить дальнюю прогулку, — видел, как другой слушает его, и отвечал другому, вникая, — и… он заново научился бояться. И задумывался о том, чего он лишился, с ним заговорив в начале лета, и в чём себя обокрал, уложив его в свою постель — как будто одиночество неизбежно разрешается постелью, — задумывался всё чаще. — Он нас видит? — Они лежали на спинах бок о бок в шезлонге, а над ними, высоко-высоко, кружил ястреб-перепелятник, а небесный купол накрывал их всех, как перевернутая чаша, и каждое их слово возвращал им, остраняя их так, что им приходилось разбирать их, как записи на карточках, чтобы признать свои — своими.  — Нет, он не видит того, что не движется. — Тот хмыкнул, и из-под кромки волос его на висок спустилась извилистая голубая прядь, Джаспер ловил их, настигая их губами по всему его телу, но теперь он только коснулся губами его виска, легко.]