прошу перепост - ИЩУ РАБОТУ

ФИО: Жилина Екатерина Григорьевна
Дата рождения: 2 октября 1974 года
Образование: высшее, факультет искусствоведения и культурологии УрГУ (дата выпуска 2000 г.)
С 2007 по 2015 г.г. работала в ООО "Лаборатория издательских технологий"
Работаю в Adobe Photoshop, Adobe Indesign, Corel Draw, MathType, навыки работы в Adobe Illustrator.
• вёрстка периодических изданий и книг (Adobe Indesign);
• поиск и последующий отбор иллюстративного материала;
• набор формул в MathType, редактирование и последующее их размещение в Adobe Indesign (в данном случае — полный цикл работы над проектом в котором используются математические или иные формулы, и который требует использования нескольких программ: Word-MathType-скрипты-Adobe Indesign-скрипты);
• обработка чертежей и схем в Adobe Illustrator (подготовка их для печати);
• цветокоррекция — ретуши, монтажи, коррекция изображений (Adobe Photoshop).
При моём участии в качестве цветокорректора выходили глянцевые и бизнес-журналы издаваемые в Екатеринбурге: Happy, Fashion Week, National Business.
В качестве верстальщика, цветокорректора и ретушёра я работала над изданиями для УралНИИпроекта:
• периодическое издание Академический вестник.
Книги:
• Т. Ю. Быстрова От модернизма к неорационализму: творческие концепции архитекторов XX–XXI вв. (2013),
• Л. Г. Михайлова Архитектурное творчество русских художников (2013),
• А. Ю. Каптиков Региональное многообразие архитектуры русского барокко. Север, Вятка, Поволжье, Урал, Сибирь (2014).
Из последних работ:
• Т. Ф. Хрусталева, Л. М. Ярчук и др., Обзор месторождений неметаллических полезных ископаемых Чечено-Ингушской АССР.
• набор и параллельный перевод с русского дореволюционного на современный учебника математики (Киселёв А. П.).
• набор двухтомного учебника алгебры Ларичева П. А. (1952 г.).
• вёрстка 2-х томов учебника алгебры Ларичева П. А. (чертежи, алгебраические примеры, около 350 страниц в каждом томе).
тел. 8-922-211-26-63
e-mail: karlotta2000@mail.ru
ICQ 247097291

М. Горькой. Жизнь Клима Самгина. IV

- Я с эдаким – не могу, – виновато сказал Кумов, привстав на ноги, затем сел, подумал и, улыбаясь, снова встал: – Я – не умею с такими. Это, знаете, такие люди... очень смешные. Они – мстители, им хочется отомстить...
- Ну, милейший, вы, кажется, бредите, – сказала Сомова, махнув на него рукою.
- Нет, уверяю вас, – это так, честное слово! – несколько более оживленно и все еще виновато улыбаясь, говорил Кумов. – Я очень много видел таких; один духобор – хороший человек был, но ему сшили тесные сапоги, и, знаете, он так злился на всех, когда надевал сапоги, – вы не смейтесь! Это очень... даже страшно, что из-за плохих сапог человеку все делается ненавистно.
Самгин тоже засмеялся, но жена нетерпеливо сказала ему:
- Перестань, пожалуйста...
- Серьезно, – продолжал Кумов, опираясь руками о спинку стула. – Мой товарищ, беглый кадет кавалерийской школы в Елизаветграде, тоже, знаете... Его кто-то укусил в шею, шея распухла, и тогда он просто ужасно повел себя со мною, а мы были друзьями. Вот это – мстить за себя, например, за то, что бородавка на щеке, или за то, что – глуп, вообще – за себя, за какой-нибудь свой недостаток; это очень распространено, уверяю вас!
- А за что, по-вашему, мстит Диомидов? – спросил Клим вполне серьезно.
- Я ведь его не знаю, я по словам вижу, что он из таких, – ответил Кумов и сел.

М. Горькой. Жизнь Клима Самгина. III

Любаша бесцеремонно прервала эту речь, предложив дяде Мише покушать. Он молча согласился, сел к столу, взял кусок ржаного хлеба, налил стакан молока, но затем встал и пошел по комнате, отыскивая, куда сунуть окурок папиросы. Эти поиски тотчас упростили его в глазах Самгина, он уже не мало видел людей, жизнь которых стесняют окурки и разные иные мелочи, стесняют, разоблачая в них обыкновенное человечье и будничное.

В столовую влез как-то боком, точно в трамвай, человек среднего роста, плотный, чернобородый, с влажными глазами и недовольным лицом.

М. Горькой. Жизнь Клима Самгина. II

А через несколько минут он рассказывал Вере Петровне, Лидии и Спивак:
- Прошло месяца два, возвратился он из Парижа, встретил меня на улице зовет: приходите, мы с женой замечательную вещь купили! Пришел я, хочу сесть а он пододвигает мне странного вида легкий стульчик, на тонких, золоченых ножках, с бархатным сидением: садитесь пожалуйста! Я отказываюсь, опасаясь, как бы не сломать столь изящную штуку, – нет! Садитесь, – просит! Сел я и вдруг подо мною музыка заиграла, что-то очень веселое. Сижу, чувствую, что покраснел, а он с женою оба смотрят на меня счастливыми глазами и смеются, рады, как дети! Встал я, музыка умолкла. Нет, говорю, это мне не нравится, я привык музыку слушать ушами. Обиделись.
Этот грубый рассказ, рассмешив мать и Спивак, заставил и Лидию усмехнуться, а Самгин подумал, что Иноков ловко играет простодушного, на самом же деле он, должно быть, хитер и зол. Вот он говорит, поблескивая холодными глазами:
- Да, съездили люди в самый великолепный город Европы, нашли там самую пошлую вещь, купили и – рады. А вот, – он подал Спивак папиросницу, – вот это сделал и подарил мне один чахоточный столяр, женатый, четверо детей.
Папиросницей восхищались. Клим тоже взял ее в руки, она была сделана из корневища можжевельника, на крышке ее мастер искусно вырезал маленького чертика, чертик сидел на кочке и тонкой камышинкой дразнил цаплю.
- Двое суток, день и ночь резал, – говорил Иноков, потирая лоб и вопросительно поглядывая на всех. – Тут, между музыкальным стульчиком и этой штукой, есть что-то, чего я не могу понять. Я вообще многого не понимаю.
Он широко усмехнулся, потряс головой и закурил папиросу, а горящую спичку погасил, сжав ее пальцами, и уже потом бросил ее на чайное блюдечко!
- Сначала ты смотришь на вещи, а потом они на тебя. Ты на них – с интересом, а они – требовательно: отгадай, чего мы стоим? Не денежно, а душевно. Пойду, выпью водки...

(no subject)

Пойди и занавесь светильники – неподвижное пламя спугнёт исходящих из сумерек и закрытых для слов, которые очерк, брошенный на стену, – скользнут и выскользнут, – на них печать неопределённых занятий, – и они этот свет примут, конечно, за немигающие глаза.

М. Горькой. Жизнь Клима Самгина. I

А Диомидов был явно ненормален. Самгина окончательно убедила странная сцена: уходя от Лидии, столяр и бутафор надевал свое старенькое пальто, он уже сунул левую руку в рукав, но не мог найти правого рукава и, улыбаясь, боролся с пальто, встряхивал его. Клим решил помочь ему.
- Нет, не надо, — попросил Диомидов, затем, сбросив пальто с плеча, ласково погладил упрямый рукав, быстро и ловко надел пальто и, застегивая разнообразные пуговицы, объяснил:
- Оно не любит чужих рук. Вещи тоже, знаете, имеют свой характер.
Мял в руках шапку и говорил:
- Очень имеют. Особенно — мелкие и которые часто в руки берешь. Например – инструменты: одни любят вашу руку, другие – нет. Хоть брось. Я вот не люблю одну актрису, а она дала мне починить старинную шкатулку, пустяки починка. Не поверите: я долго бился – не мог справиться. Не поддается шкатулка. То палец порежу, то кожу прищемлю, клеем ожегся. Так и не починил. Потому что шкатулка знала: не люблю я хозяйку ее.

(no subject)

Вотрёт в висок вражок заботливый, –
<как колокольчик, который к столу зовёт,
откуда-то издалека, из далека,
которого не одолеть, – далёко отошёл
задумавшись, и мудрено вернуться, –
пусть имя выкликают до сих пор>
тревогу, на перилах ладони дрожь, и боль,
и боязливость сорвавшего печать,
но не читавшего – листки унесены, –
***
Идёт-идёт, – шажки улитицины слышишь
щекою погрузившись в дёрн,
прикрыв глаза, без солнца, и без луны, –
<они всего лишь умозрительные точки, –
на небосводе рассохшихся окон,
которых в рамах дребезжит стекло, –
и не узнать никак – которое>
и после, конфузливо смести с плеча листок,
а с ним в полёт отправить и моллюска,
который не видал такой земли,
и не расскажет никому – об этом
молчат, чтобы не стать для всех чужим
***
Сомненье, – соляной кружок, –
ни шагу не даёт шагнуть –
и уж следок прервался,
и занесён позёмкою – обратно
не повернуть

(no subject)

Если бы он принял в круг своих забот, связанных с картиной и её автора, то ему пришлось бы вести безысходную одностороннюю внутреннюю дискуссию о замысле, который не принадлежал ему, но который он присвоил и переплавил, — как переплавляют ювелирное украшение, отказывая всему прошлому слитка металла, которое тот разделял с другим, — атрибутировав заново и час, и сезон, и эпоху, захваченные холстом. Наблюдатель был слишком умён, чтобы присваивать себе чужое могущество, но никогда не рассматривал картину в контексте личности её создателя. Да, в углу полотна была поставлена подпись, — с изнаночной стороны, как бы невидимая с лица, но, — поскольку о ней было известно, — присутствующая, как подспудно тлеющая жаровня, поставленная за занавесь и забытая, готовая прожечь себе путь.

Он оставил, почти не начав, заниматься личностью художника и оттого, что хотел оставить её для себя одного, лишив создателя, которому она принадлежала всецело. — А не мог ли он написать такую же другую? — Что сталось с эскизами, если они существовали? — Кто видел её в то время, когда он не владел ещё ею? — Таким был корпус вопросов, которые он не разрешал себе, и вёл себя так, словно был вправе и действительно мог подминать под себя обстоятельства, как бы зажимая им рот.

Мишель Монтень. Опыты. О суетности. IV

Я считаю, что предмет изложения сам за себя говорит: хорошо видно, где начинается его рассмотрение, где заканчивается, где оно изменяется или возобновляется, и вовсе не нужно переплетать излагаемое всевозможными вставками, швами и связками, включенными в него только затем, чтобы помочь слабому и небрежному слуху, как не нужно и на каждом шагу пояснять себя самого. Кто бы не предпочел, чтобы его лучше совсем не читали, чем читали, засыпая над ним или бегло проглядывая? «Что приносит нам пользу походя, то не гак уж полезно».

Если бы подержать книги в руках означало удержать их в голове, если бы взглянуть на них означало рассмотреть все, что в них заключается, если бы поверхностно ознакомиться с ними означало бы охватить их во всей полноте, то мне бы действительно не следовало выставлять себя, как я это делаю, круглым невеждой.

Раз я не могу привлечь внимания читателя своими достоинствами, «не так уж плохо», если его привлекут мои запутанность и неясность. — Вот как! А если он потом пожалеет о потраченном времени? — Возможно, но время на меня он все же потратит. И потом, встречаются души, глубоко презирающие все, что доступно их разумению; и они оценят меня тем выше, чем непонятнее для них будут мои слова; они заключат о глубине моих мыслей, исходя из их смутности, которую, по совести говоря, я ненавижу всем сердцем и которой я бы с радостью избегал, если бы умел ее избежать. Аристотель где-то похваляется тем, что питает к ней слабость; вот уж поистине порочная слабость!

Так как дробление текста на чересчур короткие главы — чем я поначалу широко пользовался — отвлекает внимание, как мне кажется, прежде, чем оно успевает сосредоточиться, и оно рассеивается, не желая себя утруждать и задерживаться ради такой безделицы, я решил нарастить им длины с тем, чтобы за них принимались, лишь настроясь на чтение и отводя ему известное время. Если какому-нибудь занятию не хотят уделить и часа, это значит, что ему вообще ничего не хотят уделить. Если для кого-либо дела¬ют что-нибудь попутно и, между прочим, это значит, что для него вообще ничего не делают.