прошу перепост - ИЩУ РАБОТУ

ФИО: Жилина Екатерина Григорьевна

Дата рождения: 2 октября 1974 года
Образование: высшее, факультет искусствоведения и культурологии УрГУ (дата выпуска 2000 г.)

С 2007 по 2015 г.г. работала в ООО "Лаборатория издательских технологий"


Работаю в Adobe Photoshop, Adobe Indesign, Corel Draw, MathType, Adobe Illustrator.
•         вёрстка периодических изданий и книг (Adobe Indesign);
•         поиск и последующий отбор иллюстративного материала;
•         набор формул в MathType, редактирование и последующее их размещение в Adobe Indesign (в данном случае — полный цикл работы над проектом в котором используются математические или иные формулы, и который требует использования нескольких программ: Word-MathType-скрипты-Adobe Indesign-скрипты);
•         обработка чертежей и схем в Adobe Illustrator (подготовка их для печати);
•         цветокоррекция — ретуши, монтажи, коррекция изображений (Adobe Photoshop).

При моём участии в качестве цветокорректора выходили глянцевые и бизнес-журналы издаваемые в Екатеринбурге: Happy, Fashion Week, National Business.

В качестве верстальщика, цветокорректора и ретушёра я работала над изданиями для УралНИИпроекта:
•         периодическое издание Академический вестник.
Книги:
•         Т. Ю. Быстрова От модернизма к неорационализму: творческие концепции архитекторов XX–XXI вв. (2013),
•         Л. Г. Михайлова Архитектурное творчество русских художников (2013),
•         А. Ю. Каптиков Региональное многообразие архитектуры русского барокко. Север, Вятка, Поволжье, Урал, Сибирь (2014).

Из последних работ:
•         Т. Ф. Хрусталева, Л. М. Ярчук и др., Обзор месторождений неметаллических полезных ископаемых Чечено-Ингушской АССР.
•         набор и параллельный перевод с русского дореволюционного на современный учебника математики (Киселёв А. П.).
•         набор двухтомного учебника алгебры Ларичева П. А. (1952 г.).
•         вёрстка 2-х томов учебника алгебры Ларичева П. А. (чертежи, алгебраические примеры, около 350 страниц в каждом томе).

тел. 8-922-211-26-63
e-mail: karlotta2006@rambler.ru
ICQ 247097291

ве ноября#2016

Свет допоздна в окне, – не в том, к которому привык. Книга с вырванной страницею. Запертая ключом, – который оставлен в замке, – дверь. Удивление и нужда в том, чтобы узнать – отчего.

По ночному времени выйдя из комнаты через двери из коридора – оставленная неубранной на столе чайная чашка, и в ней, – внутри фарфоровой тонкостенной матовой чашки, –
***
Что?
Недолговечный летун из лимба, раскаленный и седеющий и делающийся усидчивым?
***
Выждать и почти опоздав, но опережая, длинным, мучительно медленным, неостановимым движением, подкрасться и накрыть ладонью.

Колесо ночи хватай за обод, – зачем оно вращается скорей? –
откинутая крышка рундука, – в сюртук завёрнутые карты и дневник, –
небеса и кровь! – ни слова не сложить из этих букв, –
и сами знаки наносят раны человеческим устам
***
По колено в росе брести от дома прочь
не поклонясь французских окон
осколкам, летящим в спину

Смоги
жестянку выдернуть,
как выбивают стул,
когда дыханье обрывается, и вечность
в уста вдувает тот сухой смешок,
который станет выдохом без вдоха, –
Решайся! –
Обмани, до срока сорви кафтан.
***
Взвесь зависает, – что пора пришла,
телеграфировать, труда себе не дали,
и оттого геометрически сплочённой стаей,
стоишь на воздухе совсем одна

В люпинах по грудь ступать на невидимую землю, не ощущая ни малейшей уверенности, – овечьей уверенности, – ни в одном шаге. Никакого горизонта, – только качающиеся стебли до самого предела
***
Никогда не доверяя курсу корабля, следить по картам, пальцем проводя кривые линии, тем избегая в пучине проступающих зазубренных краёв и смут сердечных, смутного
***
В штиль, равнодалеко от всех земель, воссядет на верхушке мачты птица, певунья в трауре без шейного платка, да наползёт туман, и круглый зоркий глаз глядит и не сморгнёт, – макала коготок в гранатовую мякоть порошка размоченного в сложной смеси масел, - ею и подвела глаза. А в мачтах лес гудит, и с ним – измена, внезапная печаль, забытые истории и буквы – и фотографии, лиц сбережённых на которых не узнать. Команды никого, и сверху у руля никто не переступит башмаками, с набитыми крестом из серебра гвоздями
***
Команды никого, и сверху у руля никто не переступит башмаками, с набитыми крестом из серебра гвоздями
***
Подставить ветру лицо, идти в полях, вдыхая запахи
***
Поберегись – хотя кому бы за стол подсесть, и провести рукой над чашкой, развернув в кольце другою стороною камень? – той стороной, где ямочка, а в ней – и не щепоть – крупинка. Её стряхнут, – она разбухнет в ягоду, в жемчужное зерно, прозрачное – оно воспримет то, что будет недалёко, налившись цветом, как паук питьём, которое приготовляет он после охоты
***
И в кровь войдёт, и станет внятным пенье, – навзничь упасть, – тяжёлый, не удержать, – колени, подломившись, усадят рядом
***
Проверь со всех сторон, – переверни, встряхни любое слово, – как бы разувшись наступая в след ступнями, татуированными праздной болтовнёй, – а что не болтовня? – на волка выйдешь – вместе с ним воротишься с охоты, ляжешь почивать

Свети, свети, удильщик, фонариком своим, –
Кораблик на бок ляжет, и мрак пребудет с ним.
***
Вдали известного небосвода скорлупка сокрушена, –
Почтовая ветхая сумка до веку скитаться обречена.
***
Нудит сбыть её с рук команда, незадачливый капитан
На полуют выходит от страха беспечен, что пьян.
***
Адмиралтейства депеши, рисунки дряхлых детей, –
Стоянки последней вешка – зовёт сквозь сотню морей.
***
Пересекая остывший бедный подзвёздный след,
Замрёт ли бумажное сердце, и дрогнет ли что в ответ –
***
Призрак, – до света заморозит милое окно, – едва из нощи глянет, –

Магнус Флорин. Сад

Читая лекцию в Уппсале, он держит между пальцев длинную, узкую бумажную ленточку; многократно сложенная, она стала совсем маленькой. Для каждого раздела он разворачивает очередной её кусочек. Большой палец отмечает заключительный раздел. Дойдя до этого места, он убирает палец и приступает к завершению. Вот как сейчас.

(no subject)

Забвенье холоднО, как снег, –
наутро заметая след,
как данный некогда обет, –
предав,
не унывай.
Ключи не прячь,
не прячь дневник,
не замыкай дверей, –

эти ветхие пыльные стяги
никому не увидеть,

никогда не войти,
писем
под щелью для почты
не сдвинуть
дверью.

Jonathan Strange & Mr Norrell by Susanna Clarke. II.

Вопреки распространенному мнению суд Пяти Драконов получил своё название отнюдь не из-за строгости судей. Оно связано с одной из комнат в доме Джона Аскгласса, Короля-ворона, в Ньюкасле, где изначально проводились заседания. Комната имела не четыре стены, а двенадцать, украшенных изумительной резьбой, выполненной и людьми, и эльфами. Самые замечательные рельефы изображали пять драконов.

Суду Пяти Драконов подлежали следующие преступления: «Злые намерения» — магия, направленная во вред людям; «Лжемагия» - притворные колдовские действия либо обещание сотворить таковые, сделанные лицом, не умеющим или не желающим их осуществлять: продажа волшебных колец, головных уборов, башмаков, поясов, платков, бус, музыкальных инструментов и далее и тому подобное лицам, не способным совладать с этими могущественными предметами; ложное объявление себя магом или посредником такового; обучение магии неподходящих лиц — пьяниц, умалишенных, детей, людей со злыми наклонностями; прочие преступления, совершенные обученными волшебниками либо простыми христианами. Суд Пяти Драконов рассматривал также преступления, совершенные против личности Джона Аскгласса. Единственной категорией магических преступлений, которой суд Пяти Драконов не касался, были преступления, совершенные эльфами. Их разбирал отдельный суд Фолфлуреса.

В Англии в XII, XIII и XIV веках процветающее сообщество волшебников и эльфов активно занималось колдовством. Магию очень трудно регулировать, и, естественно, не вся она применяется с благими намерениями. Джон Аскгласс посвятил немало сил созданию свода законов, призванного управлять магией и магами. Когда магия распространилась по всей стране, короли Южной Англии с благодарностью позаимствовали мудрость северного соседа. Хотя Англия оставалась разделенной на две части и в каждой существовала своя судебная система, магическое уложение в них было одно. В Южной Англии эквивалентом Суда Пяти Драконов был суд, называемый Малые Драконы Лондона. Заседал он в Блекфайрас.

(no subject)

Смоги
жестянку выдернуть,
как выбивают стул,
когда дыханье обрывается, и вечность
в уста вдувает тот сухой смешок,
который станет выдохом без вдоха,

Решайся!
Обмани, до срока сорви кафтан.
***

Взвесь зависает, – труда себе не дали,
телеграфировать, что пора пришла,
и оттого геометрически сплочённой стаей,
стоишь на воздухе совсем одна

Роджер Бэкон. Новая Атлантида

Есть у нас обширные и разнообразные сады и огороды в которых мы стремимся не столько к красоте, сколько к разнообразию почв, благоприятных для различных деревьев и трав. В некоторых из садов, наиболее обширных, мы сажаем разные деревья и ягодные кусты, служащие для приготовления напитков; и это не считая виноградников. Там производим мы также опыты различных прививок как над дикими, так и над фруктовыми деревьями, дающие разнообразные результаты. Там заставляем мы деревья цвести раньше или позднее положенного времени, вырастать и плодоносить скорее, нежели это наблюдается в природных условиях. С помощью науки мы достигаем того, что они становятся много пышней, чем были от природы, а плоды их — крупнее и слаще, иного вкуса, аромата, цвета и формы, нежели природные. А многим из них мы придаем целебные свойства.

Нам известны способы выращивать различные растения без семян, одним только смешением почв, а также способы выводить новые виды растений, отличные от существующих, и превращать одно дерево или растение в другое.

Есть у нас всевозможные парки и заповедники для животных п птиц, которые нужны нам не ради одной лишь красоты или редкости, но также для вскрытий и опытов; дабы знать, что можно проделать над телом человека. При этом нами сделано множество необычайных открытий, как, например, сохранение жизнеспособности после того, как погибли и были удалены орга­ны, которые вы считаете жизненно важными; оживление животных после того, как по всем признакам наступила смерть, и тому подобное. На них испытываем мы яды и иные средства, хирургические и лечебные. С помощью науки делаем мы некоторые виды животных крупней, чем положено их породе, или, напротив, превращаем в карликов, задерживая их рост; делаем их плодовитее, чем свойственно им от природы, или, напротив, бесплодными; а также всячески разнообразим их природный цвет, нрав и строение тела. Нам известны способы случать различные виды, отчего получилось много новых пород, и притом не бесплодных, как принято думать. Из гнили выводим мы различные породы змей, мух и рыб, а из них некоторые преобразуем затем в более высокие виды живых существ, каковы звери и птицы; они различаются по полу и производят потомство. И это получается у нас не случайно, ибо мы знаем заранее, из каких веществ и соединений какое создание зародится.

Есть у нас особые водоемы, где подобные же опыты производятся над рыбами. Есть у нас особые места для разведения червей и бабочек, имеющих какие-либо полезные свойства, вроде ваших пчел или шелковичных червей.

Не буду утруждать твоего слуха перечислением наших пивоварен, пекарен и кухонь, где приготовляются различные напитки, хлебы и кушанья, имеющие особые свойства. Вино выделываем мы из винограда, а напитки из фруктовых соков, зерна и кореньев; а также из смесей и настоек меда, сахара, манны и сухих фруктов или из древесных соков и сердцевины тростника. Напитки эти выдерживаются — иные до сорока лет. Есть у нас также целебные напитки из трав, кореньев и пряностей, куда добавляют иной раз белого мяса; причем некоторые из них могут служить одновременно и питьем и пищею; так что немало людей, особенно в преклонных летах, питаются ими, почти или вовсе не употребляя мяса и хлеба. Особенно стара­емся мы изготовлять напитки из мельчайших частиц, которые проникали бы в тело, но при этом не были бы на вкус едкими и раздражающими, и уже получаем такие, что, будучи вылиты на тыльную сторону руки, вскоре просачиваются до ладони, вкус же имеют приятный. Есть у нас воды, которым мы умеем придавать питательные свойства и превращать в отличные напитки; так что многие предпочитают их всем прочим. Хлеб печем мы из различного зерна, кореньев и орехов, а иногда из сушеного мяса или рыбы, с большим разнообразием заквасок и приправ; так что некоторые сорта его служат для возбуждения аппетита, а другие настолько питательны, что многие ничего, кроме них, не употребляют и живут, однако же, очень долго. Также и мясо подвергается у нас такой обработке, измельчению и разжижению — без всякого, однако, ущерба для его свежести,— что даже слабый жар больного желудка превращает его в полноценный млечный сок с такой же легкостью, с какой обычное мясо переваривается здоровым желудком. Есть у нас сорта мяса и другой ищи, прием которой позволяет затем человеку вынести длительное голодание, и есть другие, от которых мышцы становятся заметно плотней и тверже и силы прибывают необычайно.

Томас Мор. Золотая книга, столь же полезная, как забавная,

о наилучшем устройстве государства и о новом острове Утопия.
3.


Утопийцы не считают рабами ни военнопленных, кроме тех, кого они взяли сами в бою с ними, ни детей рабов, ни, наконец, находящихся в рабстве у других народов, кого можно было бы купить. Но они обращают в рабство своего гражданина за позорное деяние или тех, кто у чужих народов был обречен на казнь за совершенное им преступление. Людей этого второго рода гораздо больше, так как многих из них утопийцы добывают иногда по дешевой цене, а чаще получают их даром. Рабы того и другого рода не только постоянно заняты работой, но и закованы в цепи; обхождение с рабами, происходящими из среды самих утопийцев, более сурово на том основании, что они усугубили свою вину н заслужили худшее наказание, так как прекрасное воспитание отлично подготовило их к добродетели, а они все же не могли удержаться от злодеяния.

Иной род рабов получается тогда, когда какой-либо трудолюбивый и бедный батрак из другого народа предпочитает пойти в рабство к утопийцам добровольно. К таким людям они относятся с уважением и обходятся с ними с не меньшей мягкостью, чем с гражданами, за исключением того, что налагают несколько больше работы, так как те к ней привыкли. Если подобное лицо пожелает уехать, что бывает не часто, то утопийцы не удерживают его против воли и не отпускают с пустыми руками.

Как я сказал утопийцы ухаживают за больными с большим усердием и прилагают решительно все меры, чтобы вернуть им здоровье путем или тщательного лечения, или питания. Даже страдающих неизлечимыми болезнями они утешают постоянным пребыванием около них, разговорами, наконец, оказанием какой только возможно помощи. Но если болезнь не только не поддается врачеванию, но доставляет постоянные мучения и терзания, то священники и власти обращаются к страдальцу с такими уговорами: он не может справиться ни с какими заданиями жизни, неприятен для других, в тягость себе самому и, так сказать, переживает уже свою смерть; поэтому ему надо решиться не затягивать долее своей пагубы и бедствия, а согласиться умереть, если жизнь для него является мукой; далее, в доброй надежде на освобождение от этой горькой жизни, как от тюрьмы и пытки, он должен сам себя изъять из нее или дать с своего согласия исторгнуть себя другим. Поступок его будет благоразумным, так как он собирается прервать смертью не житейские блага, а мучения, а раз он хочет послушаться в этом деле советов священников, то есть толкователей воли божией, то поступок его будет благочестивым и святым. Те, кто даст себя убедить в этом, кончают жизнь добровольно или голодовкой, или, усыпленные, отходят, не ощущая смерти. Но утопийцы не губят никого помимо его желания и нисколько не уменьшают своих услуг по отношению к нему. Умереть в силу подобного рода убеждения считается почетным, а если кто причинит себе смерть, не доказав причины ее священникам и сенату, то его не удостаивают ни земли, ни огня, но без погребения позорно бросают в какое-нибудь болото.

Женщина вступает в брак не раньше восемнадцати лет, а мужчина — когда ему исполнится на четыре года больше. Если мужчина или женщина будут до супружества уличены в тайном прелюбодеянии, то оба пола подвергаются тяжкому наказанию и им совершенно запрещается вступление в брак, но князь по своей милости может отпустить им вину. Отец и мать того семей¬ства, в чьем доме был совершен позор, навлекают на себя сильное бесчестие, как небрежно выполнившие лежавшую на них обязанность. Утопийцы подвергают этот проступок столь суровой каре потому, что если не удерживать старательно людей от беспорядочного сожительства, то в их супружеской жизни редко возможно полное единение, а между тем об этом надо заботиться, так как всю жизнь придется проводить с одним человеком и, кроме того, переносить все возникающие отсюда тягости.

Далее, при выборе себе супружеской пары утонийцы серьезно и строго соблюдают нелепейший, как нам показалось, и очень смешной обряд. Именно, пожилая и уважаемая матрона показывает женщину, будь это девица или вдова, жениху голой, и какой-либо почтенный муж ставит, в свою очередь, перед молодицей голого жениха. Мы со смехом высказывали свое неодобрение по поводу этого обычая, считая его нелепым, а утопийцы, наоборот, выражали свое удивление по поводу поразительной глупости всех прочих народов. Именно, при покупке жеребенка, где дело идет о небольшой сумме денег, люди бывают очень осторожны: хотя лошадь и так почти голая, они отказываются покупать ее иначе, как сняв седло и стащив всю сбрую, из опасения, что под этими покровами таится какая-нибудь болячка. Между тем при выборе жены, в результате чего человек получит на всю жизнь удовольствие или отвращение, они поступают очень неосмотрительно: окутав все тело одеждами, они оценивают и соединяют с собою женщину на основании пространства величиною чуть не в ладонь, так как, кроме лица, ничего не видно; этим они подвергают себя большой опасности несчастного сожительства, если впоследствии окажется какой-либо недостаток. Не все настолько благоразумны, что обращают внимание исключительно на характер: даже в браках самих мудрецов к душевным добродетелям придают известную прибавку также и физические преимущества. Во всяком случае, под этими покровами может прятаться самое позорное безобразие, которое способно совершенно отвратить от жены сердце, когда физически от нее отделаться уже нельзя. Если в силу какого-нибудь несчастного случая это безобразие выпадет на долю после заключения брака, то каждому необходимо нести свой жребий, а чтобы кто не попался в ловушку ранее, от этого надо оградиться законами. Заботиться об этом надлежало тем усерднее, что утопийцы — единственные из обитателей тех стран, которые до¬вольствуются одной женой; брак у них расторгается редко, не иначе как смертью, исключая случаи прелюбодеяния или нестерпимо тяжелого характера. В обоих случаях сенат представляет оскорбленной стороне право переменить супружескую половину, но другая обречена навеки на одновременно позорную и одинокую жизнь. Иначе же они никоим образом не допускают бросать жену против ее воли и без всякой ее вины, а только за то, что у нее появится какой-либо телесный недостаток. Они признают жестоким покидать кого-нибудь тогда, когда он всего более нуждается в утешении; это же, по их мнению, будет служить неопределенной и непрочной опорой для старости, так как она и приносит болезни, и сама является болезнью. Впрочем, иногда бывает так, что если характеры мужа и жены недостаточно подходят друг к другу, а обе стороны находят других, с которыми надеются прожить приятнее, то с обоюдного согласия они расстаются и вступают в новый брак. Но это возможно только с разрешения сената, который не допускает разводов иначе, как по тщательном рассмотрении дела в своем составе и со своими женами. Да и в этом случае дело проходит нелегко, так как утопийцы сознают, что возможность легкой надежды на новый брак отнюдь не содействует укреплению супружеской привязанности.

Оскорбители брачного союза караются тягчайшим рабством, и если обе стороны состояли в супружестве, то понесшие обиду, в случае желания, отвергают половину, уличенную в прелюбодеянии, и сами сочетаются браком между собою или с кем захотят. Но если один из оскорбленных упорствует в любви к своей так дурно поступившей половине, то ему все же не препятствуют оставаться в законном супружестве, если он пожелает последовать за своей половиной, осужденной на рабство. При этом иногда случается, что раскаяние одного и услужливое усердие другого вызывает у князя сострадание, и он возвращает виновному свободу. Но вторичное грехопадение карается уже смертью.

За прочие преступления никакой закон не устанавливает никакого определенного наказания, но за всякий ужасный и злодейский проступок кару назначает сенат. Мужья наставляют на путь жен, родители — детей, если только они не совершат такого преступления, за которое, по правилам общественной нравственности, требуется публичное наказание. Но обычно все наиболее тяжкие преступления караются игом рабства. По мнению утопийцев, оно является достаточно суровым для преступников и более выгодным для государства, чем спешить убить виновных и немедленно устранить их. Труд этих лиц приносит более пользы, чем их казнь, а, с другой стороны, пример их отпугивает на более продолжительное время других от совершения подобного позорного деяния. Если же и после такого отношения к ним они станут опять бунтовать и противиться, то их закалывают, как неукротимых зверей, которых не может обуздать ни тюрьма, ни цепь. Но для терпеливо сносящих рабство надежда отнюдь не потеряна. Если продолжительное страдание укротит их и они обнаружат раскаяние, свидетельствующее, что преступление тяготит их больше наказания, то иногда власть князя или голосование народа может или смягчить их рабство, или прекратить его. Стремление вовлечь женщину в прелюбодеяние утопийцы считают нисколько не меньшей дерзостью, чем самое прелюбодеяние. Вообще во всяком позорном поступке определенную и решительную попытку они приравнивают к самому деянию. По их мнению, неудача в этом отношении не должна принести никакой пользы тому, по чьей вине она произошла.

ве октября#2016

Пахнет чищеной морковкой. Очень тихо и пусто. Мир готов перевалить в зиму?

Принести перемены в кармане, – так, яблоко подразумевает мир, а владение им, – власть над миром, кто-нибудь мог бы заметить тут, – «что наверху, то и внизу», не так ли? – яблоко, или книжица на ускользающем от понимания, в тот самый момент, когда вчитаешься, языке, которую читаешь невзначай там, где она легко сама собою открывается, – откуда она взялась? – опорожнять карманы, как бы для описи, вспоминая появление каждого предмета, и каждый из этих предметов подозревать в том, что он – детонатор.
***
Всё, что приносишь в коробке, без разбору в неё сложенное, чем обрастал где-нибудь какой-нибудь рабочий стол, – все эти предметы, – равно как и подобранная мелочь, – всяк из них тянет своё речение. Одни обращаются к нам прямо, другие долго нас нащупывают, прежде чем мы принесём их домой, – как приносят бубонную чуму, или не чуму совсем, быть может.

Перемены идут, как, должно быть, приходит июль, –
поцелуем грядущей зимы, – накануне кануна разлуки, –
поцелованный ею, погибает, тоскуя,
заплутав без дороги в метели, гораздо заране,
заступивши на смену цветению мая.
***
Взгляд очинив, как очиняют перо,
не смяв преграды, заглядывать за занавесь,
сосредоточенностью подпевая тем,
кто рядом окунает в слать чело,
ни разу не сморгнув, сбежит от тени,
падкой на всякую живую плоть –
которая огонь таким сочтёт,
и выморозит встав в него
украдкой.

Красный пигмент неустойчив и надобно его рассматривать, как итог уникальных обстоятельств, каким редко потворствует природа – благодатному лету.

Страх перед повторной заброской и страх перед вечностью в забитом ящике. Они оба. Хочется тишины и чтобы в этой тишине не возник голос. Хочется прекратить вслушиваться. Хочется прекратить.

Царапина справа от носа проходит от крылышка носа по носогубной складке вниз – я так веду по ней пальцем, – проведено неглубоко, острым инструментом. Снова. Быть может, когда я сплю, известная кошка гладит меня по щеке – не будучи вполне уверенной, где нужно гладить. Ведь и палец мы порезываем обычно один и тот же, в одном и том же месте, – тут и там – словно бы действие привычки.

Вот кастрюлька, которую используют за неимением ковша или черпака. В ней, оставленной под дождями и листопадами, оставленной зимовать, – выждав, чтобы лёд в ней вновь сделался водою, а вода прогрелась, – обнаружится, вот что: к её поверхности с противоположной от нас, в кастрюльку заглядывающих, стороны, присоединилась тьма существьецов. Они натягивают, но не прорывают плёнку поверхности, так они дышат. Проведя над водою, в которой они кишат, любой из нас обратит их во временное бегство. Их ожидают сложные превращения, если не опрокидывать их мирок.

улыбаться ему,
а он думает,
что был укушен
*
разъединилось на полуслове
*
целовать перед собой

Во всякий день отставать от самого себя накануне, – переходя, словно бы, в твердь, стоять закованным.
***
Было солнце – и не стало, всё пропало, всё ушло.
***
Прикрыть глаза ладонью.

Сухие листья шаркают по сухому асфальту и трутся между собою, – всё сухие, поспешные звуки. Какое-то дерево сбрасывает плоды – золотистые как бы выцветшие лопасти, и они решительнее прочих, отданных сию минуту здесь за окном на волю ветра, стремятся к земле, вращаясь вокруг оси, закреплённой в одном из краешков.
***
Всё это, – заполнение пустот, – как в самый час, назначенный для приезда таксомотора, вдруг берутся перекладывать с места на место, и даже из-под клеёнки на столе извлекут ключи, какие-то записки, счета и бланки, а вслед за этим начинается среди всего этого и разыскание билетов. Разорённый отъездом быт.
***
Необязательность, невыносимость пустоты и собственного безмолвия.

Те же окна, те же дали.
***
Памятью поспешно выпит
воскрешающий отвар, –
в круглом слуховом окне,
остановленный наитьем
голубиный рой.
***
Те же окна, те же дали,
Что там, в каблуках сандалий?
***
Что на сердце прилегло? –
вырвана наружу штора,
двери хлопают, камзола
необычен крой.
***
Оставайся без участья
к проявлениям ненасться,
головная боль. –
Слушай,
Ангрий сих медали
не носи с собой.
***
После опишу портному, –
образца ему не дав, –
чтобы слева на груди,
обрядивши манекен,
мелом траченные пальцы
не сыскали
у отверстия входного
заскорузлый ободок.

Горе оставленного неприбранным при отъезде дома, – смутное, ни на чём не основанное воспоминание о незваных гостях, которые проходят, не разуваясь, и открывают дверцы и ящики, неспросясь, – и открытая фортка не способна впустить свежий воздух и вещи разбросаны, постели вывернуты, кухня разорена. Место, как бы засыпанное солью.